ДЖЕЙНИ




- Но ведь это так интересно, мамочка, - обычно возражала Джейни, когда мать плакалась, что дочери приходится служить.
- В мое время было не принято служить, это считалось унизительным.
- А теперь не считается, - говорила Джейни, начиная злиться.
Какое облегчение вырваться из этого душного дома и душных тенистых улиц Джорджтауна, зайти за Элис и вместе отправиться в кино смотреть последние новости и картины о чужих странах, смешаться с толпой, гуляющей по Эф-стрит, и потом, перед тем как сесть на обратный трамвай, выпить в киоске содовой и посидеть у фонтана, обмениваясь впечатлениями о сегодняшнем фильме, об Оливин Томас, и Чарли Чаплине, и Джоне Бэнни. Она стала ежедневно просматривать газету, заинтересовалась политикой. Она начала сознавать, что где-то существует кипучий и яркий мир и что только жизнь в Джорджтауне, где все так ограниченно и старомодно и Мамочка с Папочкой такие ограниченные и старомодные, мешает ей броситься туда очертя голову.
Сознание это еще усиливали открытки от Джо. Он служил матросом на броненосце "Коннектикут". То это был вид набережной в Гаване, то гавань Марселя или Виллафранша или фотография девушки в крестьянском платье в осыпанной блестками подкове вместо рамки, и каждый раз всего несколько строк "надеюсь, что у тебя все хорошо и служба тебе по душе", и Никогда ни слова о себе. Она писала ему длинные письма, полные вопросов и о нем и о странах, которые он видел, но он никогда не отвечал на них. И все же открытки вызывали у нее какое-то романтическое чувство. Каждый раз, как ей встречался на улице моряк или матрос из Куонтико, она вспоминала о Джо и думала, как-то ему теперь живется. При виде матроса в синей форме и лихо заломленной шапочке, размашисто шагавшего по тротуару, сердце у нее странно сжималось.
Почти каждое воскресенье в Джорджтаун приезжала Элис. Все в доме изменилось, Джо не было, мать и отец постарели и притихли, Франси и Эллен расцвели в хорошеньких хохотушек. Они уже учились в школе и кружили голову соседским мальчикам, пропадали на вечеринках и все сокрушались, что у них нет карманных денег. Сидя с ними за столом, помогая Мамочке разливать суп, подавая картофель, а по воскресеньям брюссельскую капусту, Джейни чувствовала себя взрослой, почти старой девой. Теперь она была на стороне отца и матери против сестер. Папочка одряхлел и заметно сдал. Он часто поговаривал об отставке и только ждал пенсии.
Проработав восемь месяцев у миссис Робинсон, она получила предложение от "Дрейфуса и Кэрола", Патентное бюро в верхнем этаже Риггс-билдинг. Место было на семнадцать долларов в неделю, на пять долларов больше, чем у миссис Робинсон. Это ее порадовало. Она поняла, что хорошо справляется с работой; теперь, что бы ни случилось, она прокормит себя. На радостях она отправилась к "Вудворду и Лосропсу" купить себе платье, захватив с собой Элис. Ей хотелось взрослое шелковое платье с вышивкой. В двадцать один год, зарабатывая семнадцать долларов в неделю, она считала себя вправе иметь хоть одно по-настоящему нарядное платье. Элис говорила, что оно должно быть под цвет волос - бронзово-золотистое. Они обошли все магазины на Эф-стрит, но все, что им нравилось, не подходило по цене, и пришлось купить материи и несколько модных журналов и отнести их домой матери Джейни. Джейни не по душе было хоть в этом зависеть от матери, но делать было нечего. Миссис Уильямс сшила и это платье, как она шила всем детям, начиная с самого их рождения. Джейни никогда не хватало терпения выучиться шить так же хорошо, как Мамочка. Материи хватило и для Элис, и миссис Уильямс сшила два платья.
Работа у "Дрейфуса и Кэрола" совсем не походила на службу у миссис Робинсон. Служащие были по преимуществу мужчины. Мистер Дрейфус был маленький тонколицый человечек с маленькими черными усиками и маленькими черными пронзительными глазками и легким акцентом, который делал его похожим на родовитого иностранного дипломата. Он носил желтые, моющейся замши перчатки и желтую трость и каждый день приходил все в разных, изысканно сшитых пальто. По словам Джерри Бернхэма, это был мозг фирмы. Мистер Кэрол, тучный, краснолицый, курил без перерыва сигары, часто отхаркивался и уснащал речь старомодными южными словечками. Про него Джерри Бернхэм сказал, что это вывеска фирмы. А сам Джерри Бернхэм был юноша с помятым лицом и беспутными глазами и служил консультантом фирмы по техническим вопросам. Он вечно хохотал, всегда опаздывал на службу; Джейни ему чем-то пришлась по душе, и, диктуя, он обычно развлекал ее своей болтовней. Он ей нравился, хотя его беспутный взгляд немножко пугал ее. Джейни очень хотелось поговорить с ним, как старшей сестре, убедить его, что не надо так прожигать жизнь. Был еще пожилой счетовод мистер Силлс, какой-то весь ссохшийся, он жил в Анакостии, и никто никогда не слышал от него ни слова. В полдень он не ходил завтракать, а тут же, за конторкой, съедал сандвич и яблоко, а вощеную бумагу, в которую они были завернуты, аккуратно складывал и прятал в карман. Было, наконец, двое бойких мальчишек рассыльных и крошечная серенькая машинистка мисс Симондс, всего на двенадцати долларах в неделю. Всякого сорта люди в элегантных костюмах или поношенно респектабельных пиджачках постоянно толпились в первой комнате, прислушиваясь к звучному басу мистера Кэрола, доносившемуся из-за стеклянной двери. Мистер Дрейфус скользил взад и вперед, не роняя ни слова, мимоходом улыбаясь знакомым, вечно в таинственной спешке. За завтраком в какой-нибудь закусочной или у киоска фруктовых вод она рассказывала обо всем этом Элис, и та глядела на нее восторженными глазами. Около часу Элис обычно ждала ее в вестибюле. Они всегда уходили в час, потому что в это время толкотни было меньше. Ни та ни другая никогда не тратила больше двадцати центов, и завтрак продолжался недолго, так что до возвращения на службу они успевали пройтись по Лафайет-сквер или даже по лужайке Белого дома.
Как-то в субботу вечером она засиделась в конторе, допечатывая на машинке описание подвесного лодочного мотора, которое должно было уйти в "Центральное патентное бюро" первой почтой в понедельник. Все уже ушли. Она старательно разбирала запутанные технические термины, но мысли ее были прикованы к открытке, полученной этим утром от Джо. На ней было только: "К черту жестяные посудины дяди Сэма. Скоро буду дома".
Подписи не было, но она знала почерк. Открытка ее встревожила. Джерри Бернхэм сидел у телефонного аппарата, проверяя листы по мере того, как она их кончала. Время от времени он наведывался в умывальную, и каждый раз, как он оттуда возвращался, по комнате волной проходил запах виски. Джейни нервничала. Она допечаталась до того, что маленькие черные буквы плясали у нее в глазах. Она тревожилась о Джо. Как мог он вернуться домой до срока? С ним что-нибудь стряслось. И фигура Джерри Бернхэма, беспокойно вертевшегося на табурете телефонистки, смущала ее. Сколько раз они с Элис толковали, как опасно оставаться в конторе вот так наедине с мужчиной. У пьяного мужчины, да еще под вечер, всегда только одно на уме.
Когда она передавала ему предпоследнюю страницу, его глаза, блестящие и влажные, перехватили ее взгляд.
- Вы, должно быть, порядком устали, мисс Уильямс, - сказал он. - Право, стыдно так задерживать вас, и притом под воскресенье.
- Это ничего, - ледяным тоном сказала она, и ее пальцы застрекотали еще проворней.
- А все виноват старина Кэрол. Он сегодня целый день болтал про политику и не давал никому толком работать.
- Теперь поздно об этом думать, - сказала Джейни.
- Да и вообще теперь поздно... смотрите, скоро восемь. Я уже пропустил свидание со своей возлюбленной... или почти пропустил. Ведь вы тоже заставляете кого-нибудь ждать, мисс Уильямс, не так ли?
- Нет, я просто собиралась пойти к подруге...
- Да, да, рассказывайте...
Он так заразительно захохотал, что и она невольно рассмеялась.
Когда последняя страница была проверена и рукопись вложена в конверт, Джейни поднялась за своей шляпой.
- Послушайте, мисс Уильямс, закинем все это на почту, а потом давайте закусим вместе.
Спускаясь в лифте, Джейни собиралась извиниться и ехать домой, но вышло как-то так, что она этого не сделала, и скоро, вся внутренне трепеща, она уже сидела с ним во французском ресторанчике на Эйч-стрит.
- Ну что вы думаете о "Новой свободе" (*69), мисс Уильямс, - спросил Джерри Бернхэм, со смехом усаживаясь за стол и протягивая карту. - Вот меню... и пусть руководит вами совесть.
- Право, не знаю, мистер Бернхэм...
- А я, так, по правде сказать, за демократов... По-моему, Вильсон - великий человек. Я всегда за новшества, нет ничего на свете лучше перемен. Брайан - старый болтливый брюхан, но и он что-нибудь да значит, даже Джозеф Дэниелс (*70), который потчует моряков виноградным соком, и тот идет в счет. Этак, пожалуй, мы и в самом деле добьемся демократии... Может быть, и без революции обойдемся, как по-вашему?
Он не дожидался ответов на свои вопросы и все болтал и смеялся без умолку.
Когда позднее Джейни пыталась рассказать о происшедшем Элис, то все сказанное Джерри Бернхэмом уже не казалось ей таким забавным, ужин таким вкусным и весь вечер вообще таким приятным. Элис была очень недовольна.
- О Джейни, как же ты могла отправиться ночью, и с пьяным, и в такое место, зная, что я тут на стену лезу от волнения... Ты знаешь, у пьяных мужчин всегда одно на уме... Как хочешь, но я считаю, что это с твоей стороны бессердечно и легкомысленно... Я не думала, что ты на это способна.
- Но, Элис, ведь все было вовсе не так... - повторяла Джейни, но Элис расплакалась и целую неделю ходила с обиженным видом, так что Джейни уже не пыталась заговаривать с нею о Джерри Бернхэме. Это была ее первая размолвка с Элис, и ей было очень грустно.
И все же она подружилась с Джерри Бернхэмом. Ему, казалось, нравилось проводить время с ней, заставляя ее выслушивать свою беспрерывную болтовню. Даже перестав работать у "Дрейфуса и Кэрола", он иногда заходил за ней в субботу после занятий и водил ужинать к Кэйту. Джейни, пригласив Элис, попробовала было устроить пикник в парке Рок-Крик, но он вышел не из удачных. Джерри угощал девушек чаем на "Старой мельнице". Он теперь работал в техническом журнале и еженедельно давал фельетон в газете "Нью-Йорк сан". Он шокировал Элис, утверждая, что Вашингтон просто-напросто выгребная яма и скучища тут непролазная, что сам он гниет здесь и что большинство вашингтонцев или уже превратились в живых мумий, или ссохлись по меньшей мере от макушки до плеч. После того как он усадил их в вагон, Элис на обратном пути в Джорджтаун решительно заявила, что молодой Бернхэм не из тех юношей, с которыми может вести знакомство порядочная девушка. Джейни, довольная вечером, откинулась на сиденье открытого вагона и, следя, как скользят мимо деревья, по-летнему одетые девушки, мужчины в соломенных шляпах, почтовые ящики, освещенные витрины, сказала:
- Но, Элис, ведь он такой умный... Я так люблю остроумных людей, а ты разве не любишь, Элис?
Элис не отвечая, только поглядела на нее и сокрушенно покачала головой.
В тот же день к вечеру они пошли в джорджтаунскую больницу, навестить Папочку. Это было ужасно. Мамочка, и Джейни, и доктор, и сиделка - все знали, что у него рак мочевого пузыря и что он не жилец на этом свете, но они не смели признаться в этом даже самим себе. Они только перевели его в отдельную палату, где ему было спокойнее. Все это стоило уйму денег, и пришлось перезаложить дом. Уже истрачены были все сбережения Джейни, которые она держала на собственной книжке про черный день. В этот раз им пришлось ждать очень долго. Когда появилась наконец сиделка с покрытым полотенцем стеклянным урильником в руках, Джейни вошла к отцу одна.
- Хелло, Папочка, - сказала она с принужденной улыбкой. Ее тошнило от запаха дезинфекции. В открытое окно вливался теплый воздух от провяленных солнцем деревьев, сонные звуки воскресного вечера, карканье вороны, отдаленный шум улицы. Лицо у Папочки было исхудалое и перекошенное на сторону. Большие, совсем поседевшие усы жалостно распушились. Джейни чувствовала, что любит его больше всех на свете.
Голос его был слаб, но отчетлив.
- Ну, Джейни, плохи мои дела, видно, пора мне на слом, и теперь уж отсюда мне одна дорога... ну да ты знаешь лучше меня, эти сукины дети мне ничего не хотят говорить... Слушай, расскажи мне о Джо, он ведь тебе пишет, я знаю. Эх, и зачем только он поступил во флот, без протекции там не пробьешься, но я рад, что он пошел в море, берет пример с меня... В старые времена, мне еще двадцати не было, а я уже трижды обогнул мыс Горн. Это, понимаешь, было еще до того, как я пришвартовался к буксирному делу... По тут, лежа один, я поразмыслил, что Джо сделал то же, что и я когда-то: видно, в отца пошел, ну я и рад этому. О нем-то я не забочусь, только вот хотелось мне, чтобы вы, девочки, повыходили замуж и пристроились. Мне было бы легче. Не доверяю я теперешним девчонкам: юбочки по колено, ну и все прочее.
Глаза Папочки, еле теплившиеся холодеющим блеском, от которого у нее сжалось горло, когда она попробовала заговорить, медленно скользили по ней.
- Я думаю, что сумею о себе позаботиться, - сказала она.
- Прежде тебе надо позаботиться обо мне. Я из сил выбивался ради вас. Все вы были у меня под крылом и знать не знали, что такое жизнь, а теперь вы меня сплавили умирать в больницу.
- Но, Папочка, ты ведь сам говорил, что лучше лежать там, где за тобой будет постоянный уход.
- Ну да, но не нравится мне эта сиделка, она очень груба со мной... Ты скажи там в конторе, Джейни.
Она почувствовала облегчение, когда пришло время уходить. Они с Элис молча шагали по улице. Наконец Джейни сказала:
- Бога ради, Элис, не дуйся на меня. Если бы ты знала, как я все это ненавижу... О боже, я хотела бы...
- Что ты хотела бы, Джейни?
- Ах, не знаю.
В это лето июль выдался жаркий, в конторе работа шла под непрерывное гудение электрических вентиляторов, воротнички у мужчин размякали, а девушки густо штукатурились пудрой; один мистер Дрейфус по-прежнему был свеж и одет с иголочки, словно прямо с модной картинки.
Тридцать первого, когда Джейни после работы сидела за своим столом, собираясь с духом, чтобы выйти на пышущие зноем улицы, в комнату вошел Джерри Бернхэм. Рукава рубашки были у него засучены выше локтя, полотняные брюки безукоризненно выглажены, пальто через руку. Он осведомился у нее о здоровье отца и заявил, что весь взбудоражен вестями из Европы и хочет пригласить ее ужинать, чтобы с кем-нибудь отвести душу.
- Я на машине Бегса Делана, правда, у меня нет шоферского свидетельства, но я думаю, что мы проскользнем мимо постов на Спидуэй и хоть немного освежимся.
Она собиралась отказаться, потому что условилась ужинать дома и Элис всегда так дуется после ее встреч с Джерри, но он видел, что ей хочется прокатиться, и настоял на своем.
Они вдвоем уселись на переднем сиденье "форда", а пальто закинули назад. Они прокатились раз по Спидуэй, но асфальт был горяч, словно противень. Деревья и бурая медленная вода реки прели в густеющих сумерках, словно томящееся в чугуне тушеное мясо с овощами. Они изнемогали от жаркого дыхания мотора. Джерри, весь раскрасневшись, говорил без умолку о назревающей в Европе войне и о том, что это будет концом цивилизации и сигналом к мировой пролетарской революции, и как ему на все наплевать, и с какой радостью он ухватился бы за первую возможность бежать из Вашингтона, где он пропивает свои мозги и где к тому же жара и скука и нужно давать отчет о сессии Конгресса, и как он устал от женщин, которые ждут от него только денег и развлечений или брака или еще черт знает чего, и как освежают и успокаивают его встречи с Джейни, которая так на них не похожа.
Было слишком жарко, и, отложив катание на более позднее время, они поехали к "Виллару" закусить. Он настоял именно на "Вилларе", потому что, говорил он, карманы у него набиты деньгами, он все равно их как-нибудь растранжирит, а Джейни была очень смущена, потому что ей никогда не приходилось бывать в большом отеле и она чувствовала, что одета недостаточно хорошо, и она сказала ему, что боится шокировать его, а он смеялся и уверял, что это невозможно. Они сидели в большой длинной раззолоченной столовой, и Джерри заметил, что зала напоминает торг для миллионеров, и официант был очень предупредителен, и Джейни никак не могла решить, что ей выбрать по большой печатной карте, и наконец заказала салат, и Джерри убедил ее выпить имбирной шипучки, уверяя, что это освежит ее, и, выпив бокал, она показалась себе легкомысленной, долговязой и неуклюжей. Она затаив дыхание слушала его, с тем же чувством, с каким, бывало, плелась вслед за Джо и Алеком к трамвайному парку, когда была маленькой.
После ужина они опять поехали кататься, и Джерри стал спокойнее, а она чувствовала себя принужденно и не знала, что сказать. Они выехали за город по Род-Айленд-авеню и завернули назад мимо Дома ветеранов. Нечем было дышать, и уличные фонари глазастыми близнецами утомительно мелькали мимо по обеим сторонам улицы, выхватывая из тьмы куски влажных замерзших деревьев. Даже за городом на холмах не ощущалось ни дуновения.
На темных дорогах без фонарей было лучше. Джейни потеряла способность определять направление и откинулась на подушки, изредка вдыхая свежую струю с какого-нибудь несжатого поля или рощицы. Потом легкий прохладный туман с болота окутал дорогу, и Джерри вдруг остановил машину, нагнулся к ней и поцеловал в губы. Сердце у нее бешено заколотилось. Ей хотелось сказать ему, чтобы он этого не делал, и она не могла.
- Я не хотел, но это сильнее меня, - шептал он, - от этой жизни в Вашингтоне становишься тряпкой... А может быть, я и люблю вас, Джейни, я не знаю... Давайте пересядем на заднее сиденье, там прохладней.
Слабость, зародившаяся где-то глубоко внутри, волной охватила ее. Когда она ступила на подножку, он обнял ее. Она уронила голову ему на плечо, прижала губы к его шее. Его руки, сжавшие ей плечи, обжигали, она чувствовала его ребра сквозь его рубашку. Голова у нее закружилась от резкого запаха табака, спирта и мужского пота. Его ноги стали прижиматься к ее ногам. Она вырвалась и скользнула в автомобиль. Она вся дрожала. Он последовал за ней.
- Нет, нет, - твердила она.
Он сел рядом, обняв ее за талию.
- Давайте закурим, - сказал он дрожащим голосом.
Папироса заняла ее внимание и как-то сравняла их. Два зернистых красных огонька тлели почти рядом,
- Джерри, я вам нравлюсь?
- Я без ума от вас, крошка.
- Так значит, вы?..
- Женился бы на вас?.. А почему бы и нет? Не знаю... Будем считать, что мы помолвлены.
- Так значит, вы хотите, чтобы я за вас вышла замуж?
- Пожалуй... но неужели вы не понимаете?.. такая ночь... и этот запах с болота. Бог мой, я все бы на свете отдал, чтобы вы были моей.
Они докурили папиросы. Долго сидели, не говоря ни слова. Волосы на его обнаженной руке щекотали ей руку выше локтя.
- Меня заботит мой брат, Джо... Он во флоте, Джерри, и я боюсь, как бы он не дезертировал... Мне кажется, он бы вам понравился, изумительно играет в бейсбол...
- Почему это вы о нем вспомнили? Разве вы и ко мне так относитесь? Любовь - это же замечательная штука, неужели вы не понимаете, что это вовсе не то, что вы чувствуете к брату?
Он положил руку ей на колено. Она чувствовала в темноте его взгляд. Он склонился к ней и нежно поцеловал ее. Ей нравилось это нежное прикосновение его губ. Она поцеловала их. Она погружалась в столетия топкой, удушливой ночи. Его горячая грудь давила ей груди, увлекая ее вниз. Она прижималась к нему, увлекавшему ее вниз, в столетия топкой, удушливой ночи. Потом внезапно, в холодной судороге, она почувствовала тошноту, задыхаясь и ловя воздух, как утопающая. Она стала бороться. Подняв ногу, она коленом что было силы толкнула его в пах.
Он отпустил ее и вылез из машины. Она слышала, как он ходил взад и вперед в темноте за ее спиною. Она была перепугана, дрожала, и ее тошнило. Немного погодя он взобрался на переднее сиденье, включил свет и погнал машину, не оглядываясь. Он курил папиросу, и крохотные искорки разлетались во встречной струе воздуха.
Доехав до угла Эм-стрит в Джорджтауне, он остановил машину возле дома Уильямсов, вышел и открыл ей дверцу. Она вышла, не зная, что сказать, не смея взглянуть на него.
- Полагаю, что вы ждете от меня извинений за мое свинство, - сказал он.
- Джерри, мне очень жаль, - сказала она.
- Ну и не дождетесь, провались я на этом месте... Я думал, мы друзья. Следовало бы мне знать, что нет в этой помойке ни одной женщины хотя бы с проблеском человечности... Должно быть, вы собираетесь выдерживать пост до свадебного перезвона... Ну и ждите. Это ваше дело. Я получу то, что мне надо, от любой негритянской проститутки, тут же, на этой вот улице. Спокойной ночи.
Джейни ничего не сказала. Он тронул машину.
Весь август отец умирал, насквозь пропитанный морфием, в джорджтаунской больнице. Каждый день газеты выходили с огромными заголовками о войне - Льеж, Лувен, Мопс. Контору "Дрейфуса и Кэрола" лихорадило. Предстояли большие процессы о патентах на военное снаряжение. По углам стали шушукаться, что безупречный мистер Дрейфус - агент германского правительства. Джерри как-то зашел к Джейни, чтобы попросить прощения за свою грубость в ту ночь и чтобы сказать ей, что он получил место военного корреспондента и через неделю уезжает на фронт. Они вместе позавтракали. Он рассказывал о шпионах, и британских происках и панславизме, и убийстве Жореса и социалистической революции, и все время смеялся, и твердил, что все катится к черту на рога. Она восхищалась им и хотела заговорить о том, что они обручены, и чувствовала к нему большую нежность, и боялась, что его убьют; но кончился завтрак, ей уже пора было возвращаться в контору, и ни один из них не заговорил об этом. Он проводил ее до самого Риггс-билдинг, и попрощался и расцеловал ее тут же на виду у всех, и убежал, обещая написать из Нью-Йорка. Как раз в это время Элис поднималась к себе в контору миссис Робинсон, и Джейни пришлось сказать ей, что они с Джерри Бернхэмом помолвлены и что он уезжает на войну в Европу военным корреспондентом.
Когда в первых числах сентября скончался отец, все почувствовали большое облегчение. Только на обратном пути с кладбища она вспомнила все, чего она так хотела когда-то, вспомнила Алека, и все показалось ей невыносимо грустным. Она так несчастлива. Мать была очень спокойна, глаза у нее покраснели от слез, и она все повторяла, что, к счастью, на их участке на кладбище Ок-Хилл хватит места и для нее. Она ни за что не допустила бы, чтобы его похоронили на каком-нибудь другом кладбище. Такое прекрасное место, и все самые порядочные люди Джорджтауна похоронены именно там.
Получив страховую премию за мужа, миссис Уильямс отремонтировала дом, а верхние два этажа приспособила для сдачи внаем. Как раз удобный случай устроиться самостоятельно, случай, которого Джейни ждала так долго, и они с Элис сняли на Массачусетс-авеню близ "Библиотеки Карнеги" комнату с правом пользования кухней. Они решили, что пока еще для них будет слишком дорого столоваться у миссис Дженкс. И вот как-то в субботу вечером Джейни вызвала такси по телефону из кондитерской, погрузила чемодан, сундук и множество картин в рамках, висевших в ее комнате. Тут были две олеографии индейцев работы Ремингтона, девушка Гибсона, фотография броненосца "Коннектикут" в гавани Виллафранш, присланная ей Джо, и увеличенная фотография отца в полной форме у рулевого колеса бутафорского судна на фоне штормового неба, состряпанного фотографом из Норфолка. Были еще две цветные репродукции без рамок с картин Мексфилда Перриша (*71), которые она недавно купила, и окантованный моментальный снимок Джо в костюме бейсболиста. Маленькую фотографию Алека она уложила в чемодан между своими платьями. В такси пахло плесенью, и оно, дребезжа, подпрыгивало по мостовой. Был свежий осенний день, водостоки были забиты опавшей листвой. Джейни была испугана и возбуждена, словно одна отправлялась в далекое путешествие.
В эту осень она много читала - газеты и журналы и "Любимого бродягу" Локка. Она уже начинала ненавидеть немцев, которые уничтожали искусство, культуру, цивилизацию, Лувен. Она ждала письма от Джерри, но письмо не приходило.
Как-то, задержавшись, она поздно вышла из конторы и вдруг в вестибюле у дверей лифта увидела Джо.
- Хелло, Джейни, - сказал он. - Ого, да какая ты нарядная.
Она так обрадовалась ему, что не могла выговорить ни слова и только крепко схватила его за руку.
- А я только что взял расчет. Я рассудил, что лучше наведаюсь повидать своих, пока всего не растранжирю... Идем, надо подкрепиться как следует и потом, если хочешь, в театр...
Он был коричневый от загара, и плечи у него еще шире развернулись за то время, что она его не видела. Его большие узловатые руки торчали из новенького синего костюма, слишком узкого в талии. Рукава были коротковаты.
- Был ты в Джорджтауне? - спросила она.
- Само собой.
- А на кладбище?
- Мать тащила меня туда, но к чему?..
- Бедная Мамочка, она так с этим носится...
Они шли рядом. Джо молчал. Было жарко. По улице мело пылью. Джейни сказала:
- Джо, дорогой, ты должен мне рассказать о твоих приключениях... Ты, должно быть, повидал много удивительных мест. Так интересно быть сестрой моряка.
- Брось ты про флот, Джейни... Не хочу я о нем слушать. Я дезертировал в Канаду, понимаешь, и нанялся оттуда на восток матросом на цинготнике (*72), ну на английском купце, понимаешь?.. Это тоже собачья жизнь, но все лучше, чем во флоте дяди Сэма.
- Но, Джо...
- Ну и нечего об этом плакаться.
- Но, Джо, что случилось?
- А ты будешь держать язык за зубами, а? Смотри, Джейни. Видишь, я повздорил там с одним мичманишкой, он уж слишком нами помыкал. Ну я двинул его по скуле и чуточку чего-то там свернул, понимаешь, а когда дело обернулось липово, тут я и смылся туда, где лес погуще. Ну а в Канаде поди ищи... Вот и все.
- Джо, а я-то надеялась, что ты дослужишься до офицера.
- Матрос, да чтобы стал офицером?.. Держи карман.
Она повела его в "Мабильон", куда водил ее Джерри. В дверях Джо критически оглядел ресторанчик.
- Ну а заведения пошикарнее этого ты, Джейни, не знаешь? Имей в виду, у меня в кармане залежалась сотняга.
- О, это очень дорогой ресторан... Французский... И пожалуйста, не трать на меня всех денег.
- Ну а на кого же, черт возьми, ты хочешь, чтобы я их тратил?
Джо устроился за столом, а Джейни пошла позвонить по телефону Элис, что она придет домой поздно. Когда она вернулась к Джо, тот вытаскивал из кармана что-то завернутое в шелковистую, зеленую с красными полосами бумагу.
- Что это у тебя?
- А ты разверни, Джейни... Это все тебе.
Она развернула свертки. Там было несколько кружевных воротничков и вышитая скатерть.
- Кружево ирландское, а остальное с Мадейры... Была еще для тебя китайская ваза, но какой-то су... стервец... наябедничал про нее, ну и шабаш, отняли...
- Очень мило с твоей стороны, что ты подумал обо мне... Я это очень ценю.
Джо порывисто работал ножом и вилкой.
- Ну, надо поторапливаться, Джейни, а то мы опоздаем к началу... Я взял билеты на "Сад Аллаха".
Когда они вышли из театра Беласко на Лафайет-сквер, было свежо и тихо, ветер чуть шелестел в деревьях.
Джо сказал:
- Это что, мне случалось видеть и самум в пустыне, - и Джейни с горечью почувствовала, как груб и необразован ее брат. Пьеса вернула ее к грезам детства - и смутное томление по заморским странам, и запах благовоний, и огромные иссиня-черные глаза, и графы во фраках, швыряющие деньгами в казино Монте-Карло, и монахи, и таинственный Восток. Будь Джо хоть капельку образованней, как бы он оценил все интересные порты, которые ему удалось повидать. Он довел ее до дверей ее дома на Массачусетс-авеню.
- Где же ты остановишься, Джо? - спросила она.
- А, должно быть, отчалю обратно в Нью-Йорк и обзаведусь койкой в кубрике... Матросам теперь по военному времени лафа...
- Как же это, сегодня же?
Он кивнул.
- Я бы тебя оставила ночевать, но не знаю, как быть с Элис.
- Нет, будет с меня торчать на этой помойке... Я просто завернул проведать тебя.
- Ну что ж, Джо, покойной ночи, только ты непременно пиши.
- Спокойной ночи, Джейни, непременно буду.
Она следила, как Джо удалялся по улице, пока он не скрылся в тени деревьев. Ей было грустно смотреть, как он уходил один по темной улице. У него еще не выработалась развалистая походка заправского моряка, и напоминал он скорей рабочего или бродягу. Она вздохнула и вошла в дом. Элис ждала ее. Она показала Элис кружево, они примерили воротнички и решили, что это очень красивая и, должно быть, ценная вещь.
Джейни с Элис хорошо проводили время этой зимой. Они научились курить, по воскресеньям приглашали вечером своих друзей на чашку чая. Они читали романы Арнольда Беннета и воображали себя холостячками. Они выучились играть в бридж и укоротили юбки. На рождество Джейни получила у "Дрейфуса и Кэрола" сто долларов наградных и прибавку до двадцати долларов в неделю. Она принялась доказывать Элис, что та просто упрямица и зря цепляется за свою миссис Робинсон. Сама она уже мечтала сделать карьеру. Она больше не боялась мужчин и флиртовала в лифте напропалую с молодыми служащими, болтая с ними о таких вещах, которые вызвали бы у нее краску смущения еще год назад. Когда Джон Эдварде или Моррис Байер водили ее вечером в кино, она не протестовала, если они обнимали ее за талию или срывали один-два поцелуя, пока она шарила в сумочке в поисках ключа. Когда мужчина начинал вольничать, она уже знала, как схватить его за руку и одернуть, не поднимая лишнего шума. Когда Элис предостерегающе заговаривала о мужчинах, у которых всегда одно на уме, она в ответ смеялась и говорила:
- Ну нет. Меня им не провести. Руки коротки.
Она открыла, что капелька перекиси водорода, прибавленная в воду при мытье волос, делает их светлее и лишает серовато-мышиного оттенка. Иногда, собираясь идти куда-нибудь вечером, она брала на мизинец немножко губной помады и старательно втирала ее в губы.



КАМЕРА-ОБСКУРА (15)

В устье Скулкилл на пароход сел мистер Пирс старик девяноста шести лет, крепкий как доллар Перед тем как записаться в армию Он долго служил рассыльным в конторе мистера Пирса и не принял участия в битве при Антьетам (*73) потому что у Него была жестокая дизентерия и дочь мистера Пирса миссис Блэк звала Его Джек и курила крошечные коричневые сигареты. Мы завели "Фра Дьяволо" на фонографе и всем было очень весело. Мистер Пирс теребил свои бакенбарды и пил тодди (*74) а миссис Блэк закуривала одну сигарету за другой и они толковали о старых временах и о том как Его отец хотел видеть Его священником а Его бедная мать выбивалась из сил чтобы накормить всю ораву прожорливых мальчишек и Его отец был молчалив и если говорил то больше по-португальски и когда ему не по вкусу было какое-нибудь блюдо он хватал его со стола и швырял прямо в окошко и Он хотел стать моряком а потом изучал право в университете и в конторе мистера Пирса и Он пел: "Его восторга не передать как станет в лицо ему пена хлестать..." и Он смешивал тодди а мистер Пирс теребил свои бакенбарды и всем было очень весело и они толковали о шхуне "Мэри Уэнтворт" и как полковник Ходжсон и отец Марфи бывало косились на живительную влагу... и Он смешивал тодди и мистер Пирс теребил свои бакенбарды и миссис Блэк курила одну крошечную коричневую сигарету за другой и всем было очень весело под звуки "Фра Дьяволо" и запах гавани и парома и серебристая рябь Делавэра. А когда-то там вон были болота и мы с Ним туда ездили стрелять уток и Он пел "Vittoria" под фонограф... и у отца Марфи случился отчаянный приступ подагры и пришлось его тащить на ставне и девяностошестилетний мистер Пирс крепкий как доллар отхлебнул разбавленного водой тодди и стал теребить серебристую рябь бакенбард и свежий ветер смешал запах гавани и дым доков Кемптона и лимонно-сахарно-сивушный запах стаканов и всем было очень весело.



далее: НОВОСТИ ДНЯ XII >>
назад: ДЖЕЙНИ <<

Джон Дос Пассос. 42-я параллель
   МАК
   ДРУГ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
   НОВОСТИ ДНЯ V
   МАК
   НОВОСТИ ДНЯ VI
   ЧУДОДЕЙ БОТАНИКИ
   НОВОСТИ ДНЯ VII
   МАК
   БОЛЬШОЙ БИЛЛ
   НОВОСТИ ДНЯ IX
   МАК
   НОВОСТИ ДНЯ Х
   ДЖЕЙНИ
   ДЖЕЙНИ
   НОВОСТИ ДНЯ XII
   ДЖ.УОРД МУРХАУЗ
   НОВОСТИ ДНЯ XIII
   ЭЛИНОР СТОДДАРД
   ЭЛИНОР СТОДДАРД
   НОВОСТИ ДНЯ XIV
   КАРИБСКИЙ ИМПЕРАТОР
   ДЖ.УОРД МУРХАУЗ
   НОВОСТИ ДНЯ XV
   ВЕЛИКИЙ МИРОТВОРЕЦ
   ДЖ.УОРД МУРХАУЗ
   НОВОСТИ ДНЯ XVI
   ЭЛИНОР СТОДДАРД
   ДЖЕЙНИ
   НОВОСТИ ДНЯ XVII
   МАК
   ПРОТЕЙ
   ДЖЕЙНИ
   НОВОСТИ ДНЯ XVIII
   ЭЛИНОР СТОДДАРД
   НОВОСТИ ДНЯ XIX
   НЕУКРОТИМЫЙ БОБ
   ЧАРЛИ АНДЕРСОН
   КОММЕНТАРИИ